Писатель Владимир Войнович:

На выходных в столичном Театре на Левом берегу презентовали спектакль по роману-анекдоту Владимира Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Чтобы увидеть постановку, в Киев приехал сам Владимир Николаевич: настоящий живой классик, в прошлом изгнанный за свое творчество из обоих Союзов – как писателей, так и республик. Перед премьерой спектакля гость театра, не растерявший своего «фирменного» чувства юмора, рассказал нам...

...о «Чонкине...»

– Каждую из трех книг «Чонкина...» я писал в разных условиях. Первую – в более-менее благополучных. Вторую – в условиях травли: за «Чонкина...» меня обещали со свету сжить... Но если замысел возник, его непременно нужно воплотить: как если бы женщина родила ребенка и забеременела снова, а ей сказали: «Ты второго не рожай, потому что у тебя первый не очень хороший получился». Так и автор: если «забеременел» замыслом, его можно убить, но остановить уже нельзя. В течение тридцати лет я пытался написать третью книгу: знал, о чем писать, как, но не мог. А через 30 лет вдруг уловил ту «мелодию». Так что первая и третья книги одинаковы по тональности. А дело вот в чем: я был женат три раза. С первой женой, которой уже нет в живых, мы в свое время разошлись, со второй прожили 40 лет, и она умерла у меня на руках, а потом я встретил Светлану Яковлевну (третью жену, с которой Войнович приехал в Киев. – Авт.). Я был совершенно разрушен, не хотел и не мог писать. А Светлана Яковлевна возродила меня из пепла: я так воспрянул, что даже написал окончание «Чонкина...», которое не получалось 30 лет! Поэтому я решил по справедливости разделить трилогию между моими женами: первый роман посвятил первой жене, которая со мной намучилась – с ней мы прожили годы нищеты, когда я только пробивался в литературу. Второй роман – второй жене, которая тоже со мной нахлебалась – гонения, исключение из Союза писателей, эмиграция. А третий – Светлане Яковлевне, без которой книга бы не появилась. «Чонкина...» назвали политической сатирой – при чем тут политика? Я описывал то, что видел: жизнь сама по себе сатирична – за ней просто нужно записывать. Как сказал один советский критик: «Вы придерживаетесь чуждой нам эстетики описания жизни, как она есть». Да, там есть Сталин и Берия, но они – всего лишь персонажи романа.

...о киевском спектакле

– Спектакля я еще не видел, но уверен, что он хороший. Помните, как в СССР говорили про Пастернака: не читал, но уверен, что плохо. Я познакомился с режиссерами, худруком театра – они такие энтузиасты своего дела, что вряд ли сделали бы плохой спектакль.

...о собственной фамилии

– Когда-то в молодости, опубликовав первую повесть, я купил мотоцикл и пошел сдавать на права. Милиционер, взяв мою карточку, говорит: «О, Войнович, писатель есть такой». Я думаю – вот она, слава. А он продолжает: «Хороший писатель – «Овод» написал» (перепутал с Этель Лилиан Войнич. – Авт.). Потом с этим «Оводом» меня доставали много раз: уже в 90-х, к примеру, у нас в доме решили сделать стоянку, и распределяли, кому дать место. Это решал совет дома, один из активистов которого – генерал-майор милиции – говорит: «За что ж Войновичу давать, если он ничего, кроме «Овода» не написал». А председатель совета – женщина с юмором – сказала: «Ну, за «Овода» можно», – и стоянку мне все-таки дали. А в 1981 году, когда я приехал в Америку, «Чонкин» был почти бестселлером – в общем, фамилию мою там знали. Я пришел в копировальную лавку с какими-то бумагами, даю работнику, а он спрашивает: «ВойновИч?», – с ударением на И. Я говорю: «Йес, ай эм», и думаю – о, и здесь меня узнали. А он опять: «ВойновИч?». И тут я понимаю – что-то не то. Оказалось, что он спрашивал: «One of each?» (ван оф ич) – то есть, по одной копии каждого документа? (смеется. – Авт.). Я удивился, когда Довлатов спустя время описал эту историю, потому что я сам до него ее описал.

...о своей живописи

– Мне было уже 62 года, когда я сел перед компьютером и впервые в жизни почувствовал – не хочется писать. Я как представил, сколько ж это надо тюкать по клавиатуре, чтобы написать одну страницу! А потом случилось следующее: мне не нравилась картина, подаренная когда-то моей покойной жене. Я на нее смотрел-смотрел, а потом купил ученические краски и перерисовал фон. Смотрю – «заиграла». Думаю: во, как интересно. Оставшимися красками решил написать автопортрет. Смотрю – похоже получается. Пока писал автопортрет, кончились краски. Купил, окончил автопортрет – краски остались. Начал что-то рисовать, краски кончились... В общем, сказка про белого бычка. И так мне это понравилось, так я втянулся, что подумал: насколько это лучше, чем писание букв.

...об Украине

– После войны я прожил в Запорожье 6 лет. Я розумію українську мову – еще даже не забыл! Лет 5 назад я в Киеве давал интервью на телебаченні, а потом спросил: «Как мой украинский?». Мне ответили: «Ничего – примерно как у наших депутатов».

...о себе

– Когда немецкие журналисты спрашивали, где я родился и чем занимался, я честно отвечал: в Душанбе, потом переехали, потом – война, пришлось рано начать работать – был колхозником, простым рабочим... Они и написали во всех интервью: «Владимир Войнович – простой среднеазиатский рабочий». Я уже давно был изгнанным членом Союза писателей, членом баварской академии, а они меня сделали рабочим, да еще и таджикским! Потом пришел ко мне журналист из очень важной газеты, и снова – где родился? Чем занимался? Я ему говорю: «Скажу, но если вы напишете, что Войнович – простой таджикский рабочий, я вас убью». И рассказал ему всю предыдущую историю. Он посмеялся, а потом написал: «Войнович родился в Душанбе, 8 лет жил в Таджикистане, а когда началась война, ему пришлось бежать от немцев в Украину». Так что я к вам снова «прибежал» – от немцев (смеется. – Авт.).

О чем спектакль

Вышел Чонкин погулять

Сюжет «Чонкина...» всем известен: из-за аварии в деревне Красное посреди поля сел самолет «У-2». Солдата Ивана Чонкина прислали охранять военный объект. Он исправно несет службу, сдружился с деревенскими и приглядел себе хорошенькую почтальоншу Нюрку. Но тут начинается война, покидать пост нельзя, и ответственный красноармеец отчаянно защищает бесхозный «эроплан»... от своих. В спектакле «Играем Чонкина» (инсценизация и постановка Андрея Саминина и Александра Кобзаря) роман не пересказан, а словно пересоздан заново. Это не повествование, а зрелище. Уже само появление героя – очень театрально. Вот лейтенант Миляга (Константин Костышин), закусывая, подавился чем-то. Оказалось – солдатским ремнем Чонкина. Думая, что лейтенант сожрал беднягу, его вызывают из командирской утробы – и Чонкин отзывается оттуда! Тут полно чудесных неожиданностей: Чонкин ищет Нюрку в ведре с водой – и она откликается. А он ныряет со сцены в зал – как в реку. В этом смысле у спектакля точное название. Здесь все – игра. Вместо «играть» даже более подошло бы слово «гулять» – это загул и разгул артистизма, в самом роскошном смысле. Многие (Николай Боклан, Михаил Кукуюк) с упоением играют по две роли, или, как Дмитрий Лаленков (в роли Плечевого) прикидываются еще кем-то. Мало того, по ходу дела они иногда меняются ролями, как Свинцов (Алексей Тритенко) и Мойша Соломонович (Владимир Мовчан). Это – словно игра внутри игры. Самый потрясающий пример – когда ревнивый Чонкин хочет застрелить Нюркиного кабана Борьку. Ивану и Нюрке так жалко губить живую душу, что они поневоле становятся немного этим самым Борькой, и в их речи, неожиданно для них самих, слышится... хрюканье. Прием смелый и почти невозможный! Ведь в нашем надменном Городе напрочь разучились (или не хотят) играть «человека от земли». А здесь Нюрка и Чонкин – именно таковы, они – живые, они одно целое со своими коровами, свиньями и рыбами, травой, водой, землей, небом, звездами и любовью. Надо ли напоминать, чем это все для них кончится? Как говорится в таких случаях, финал спектакля полон светлой грусти.